И еще и преемственности...

НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН И РАСПРОСТРАНЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ ООО “МЕМО”, ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА ООО “МЕМО”.

Удивительные открытия порой происходят, когда начинаешь погружаться в ту или иную тему, когда вдруг обнаруживаешь неочевидные, запрятанные поглубже связи между текстами, ту самую интертекстуальность. 

Но бывают и внезапные обнаружения. Вот буквально день назад тут был пост, где обсуждали взаимосвязь текстов двух осетинских писателей - Коста Хетагурова и Алана Черчесова. Последний заимствовал у Хетагурова эпизод, связанный с поведенческим этикетом в отношениях отца и сына. Тот самый эпизод, где отец, даже видя, что младенец, его сын, повис на краю крыши, не позволяет себе дотронуться до него. Проявление чувств, в особенности по отношению к собственным детям считалось позорным для мужчины в те времена, то есть лет эдак 200 назад.

Алан Черчесов использовал этот эпизод в своем рассказе «И будет лето», немного переделав и все-таки наделив фигуру отца какими-то чувствами. 

И вот совершенно случайно этот же сюжет обнаружился в рассказе еще одного осетинского писателя, Азамата Кайтукова. Рассказ «Последний поход Дзаха». 

«Дзах поднялся на крышу дома и, присев на расстеленной старой бурке, грел свои старые кости, держа на руках маленького внука. Ребенок нежными ручками щекотал ему лицо. «Наверно, правду говорят: свои дети – улей, а дети детей – мед», – подумал Дзах и сам не заметил, как уснул.

Еще говорят: дорога к смерти смазана медом. Неразумный ребенок выполз из объятий деда, осмотрелся и, словно кто звал его туда, пополз на четвереньках к обрыву. Но, видно, этот мальчик родился под счастливой звездой.

Когда он добрался до края крыши, из-за угла показался возвращавшийся домой его отец, Лох. Как ястреб, бросился он с коня на крышу и, мгновенно оказавшись рядом с ребенком, наступил ногой на подол детской рубашки, а сам из-под войлочной шляпы глянул в сторону отца. Старик храпел, как медведь. Лох ножом заострил кнутовище и пригвоздил им рубашку сына к глине, которой была покрыта крыша, а сам тихо спустился во двор. Его сыну грозила гибель, но осетинский обычай не позволял брать ребенка на руки в присутствии старшего.

Мальчик ползал вокруг воткнутого в землю кнута, стараясь добраться до обрыва, а когда это ему не удалось, заплакал.

Лох во дворе не находил себе места. Он то громко кашлял, то принимался звать собаку – может, отец проснется. Но Дзах спал глубоким сном и никак не хотел просыпаться.

Вот, наконец, старик пошевелился, пошарил вокруг себя рукой и, не найдя ребенка, подскочил, как ужаленный. Когда дед увидел внука на краю обрыва, его глаза стали размером с сито. К тому времени ребенок, двигаясь, расшатал кнутовище и выдернул его из глины, и смерть уже протянула к нему свои холодные лапы. Но Дзах кинулся к внуку, поднял его, словно драгоценность, спрятал у себя на груди – и смерть осталась с разинутым ртом».

Этот отрывок еще интереснее, так как показывает как уже взрослый сын даже в такой критической ситуации не позволял себе разбудить своего спящего отца - то кашлял, то ляал... А еще, конечно, интересно как сама эта история, рассказанная когда-то, еще в 19 веке, Коста Хетагуровым, до сих пор впечатляет осетинских писателей. За этим очень интересно наблюдать.