И.Э.Димитриади. Автор фото - корреспондент газеты "30 октября" Иван ДЖУХА.

20 июня 2014, 14:50

Единственный из списка

ДАННОЕ СООБЩЕНИЕ (МАТЕРИАЛ) СОЗДАНО И (ИЛИ) РАСПРОСТРАНЕНО ИНОСТРАННЫМ СРЕДСТВОМ МАССОВОЙ ИНФОРМАЦИИ, ВЫПОЛНЯЮЩИМ ФУНКЦИИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА, И (ИЛИ) РОССИЙСКИМ ЮРИДИЧЕСКИМ ЛИЦОМ, ВЫПОЛНЯЮЩИМ ФУНКЦИИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА.

В Новороссийске Сергей Котиков, переводчик в консульстве Греции, рассказал мне о своем дяде, Игнате Элефтеровиче Димитриади из Геленджика: «Он может рассказать свою историю и с удовольствием сделает это. Последние годы он мало с кем общается. Дядя в прекрасной памяти, обязательно навестите его!»

Не верить Сергею у меня не было никаких оснований. И уж о чем не надо было уговаривать, так это о необходимости встретиться с человеком, оставившим в ГУЛАГе 9 лет. Такие встречи – большая удача для любого исследователя. Смущало другое: как человек воспримет мой интерес к тому, о чем вряд ли кому-то хочется вспоминать. Скорее, наоборот – хотелось бы забыть. И хотя опыт всех моих предыдущих встреч говорил, что человеку легче рассказывать о самом себе, чем о репрессированных родственниках, чувство неловкости, что я беспокою человека столь почтенного возраста, не покидало меня. 

Я приехал в Геленджик, нашел улицу Тельмана. Я шел вверх по ней; номера домов показывали, что я почти у цели. Неожиданно справа по ходу оказалось летнее кафе с развевающимся над ним бело-синем флагом с крестом в углу. В кафе было пусто. У входа стоял человек средних лет, судя по позе, хозяин заведения. Я заказал чашечку кофе, желая поговорить с ним и, возможно, кое-что дополнительно узнать об И.Э.Димитриади. Но прежде Кирилл заговорил о себе, о Казахстане, где он родился. Я не удержался, открыл ноутбук, показал казахстанские фотографии. Кирилл часто восклицал, обнаруживая на них многих своих друзей и знакомых. Разговор перешел на соседа Кирилла. Кирилл слышал о нем, но ни разу на улице не встречал.

…Дверь открыл мне сам Игнат Элефтерович. Сын Харлампий, уходя на работу, предупредил отца, что в 12 часов подойду я и что мне можно открыть. Игнат Элефтерович предложил мне стул, сам уселся на низкую кровать, на которой, как я понял, он проводил большую часть времени. Он был совсем невысокого роста. Пока я настраивал свою аппаратуру, Игнат Элефтерович несколько раз глубоко и громко вздохнул. Я подумал, что он настраивает себя на тяжелый разговор, но ошибся. Весь разговор Игнат Элефтерович постоянно вздыхал. Это была форма его дыхания.

Разговор с первых же фраз развеял все мои сомнения и опасения. Игнат Элефтерович рассказывал легко и непринужденно. Таким людям можно задавать любые вопросы, не опасаясь укоров, что задеваются запретные темы.

Игнату Элефтеровичу тогда шел 92-й год. На момент нашей первой встречи в 2007 г. в мире в живых оставалось примерно 20 греков, арестованных в 1937–1938 гг. и отбывших 10-летние сроки. Они проживали в России, Украине, Казахстане, Греции, Новой Зеландии и Австралии. Со всеми из них я либо уже встречался, либо состоял в переписке. Игнат Элефтерович был последним, с кем я не был знаком очно или заочно.

Он рассказывал так, как будто события, о которых он вспоминал, случились не семьдесят лет назад, а на прошлой неделе. Он сыпал именами и датами, мелкими, но чрезвычайно интересными деталями, сопровождая рассказ ироничными комментариями. Оригинальной в его рассказе, кроме содержания, была форма. Игнат Элефтерович пересказывал свою жизнь при помощи диалогов: между ним и следователями, ним и родственниками, ним и другими заключенными… При этом он старался передать интонации каждого участника диалога, что придавало всему его рассказу живость необыкновенную. Еще он меня поразил языком, которым излагал свою историю. В его речи ни разу не проскользнуло крепкое словцо, которое является почти обязательным лингвистическим атрибутом бывших лагерников.  

…Вторая наша встреча состоялась 6 лет спустя, в день его рождения. Она случилась на следующий день после открытия монумента в Краснодаре. Там, перед баннером с именами репрессированных меня вдруг пронзило страшное по своему трагизму открытие: из почти 6 тысяч имен на баннере лишь одно принадлежало ныне живущему. И этот единственный из списка был Игнат Элефтерович Димитриади.

Я приехал к нему с Нелли, помощницей председателя греческого общества и моей внучкой, которая была моложе именинника ровно на 90 лет. Мы поздравили Игната Элефтеровича, пожелали ему добра. Что можно было еще пожелать человеку, разлученному много лет назад с молодой женой и только что родившейся дочерью, которых после его ареста депортировали в Грецию, человеку, потерявшему родного брата, с кем несколько месяцев он провел в одной тюремной камере и о судьбе которого не знает вот уже 75 лет? Что можно было пожелать тому, чья молодость осталась в заполярном лагере? Нет таких слов в богатом русском и не менее богатом греческом языке…

Игнат Элефтерович вспомнил нашу первую встречу и снова с готовностью поддержал разговор. На этот раз я совсем не хотел его беспокоить своими вопросами и задал лишь несколько «дежурных». Один из них оказался глупым:

– Игнат Элефтерович, а лагерь вспоминаете?

Он ответил:

– Как только закрою глаза, только его и вспоминаю… – и вдруг, ни к кому не обращаясь, произнес: – И почему я так долго живу?!

Третья наша встреча не состоялась. В марте 2012 г. я снова был в Геленджике. Мне хотелось подарить ему свою новую книгу, в которой были опубликованы и его воспоминания. Но я не смог дозвониться ни до Харлампия, ни до Сергея Котикова. Пришел на знакомую улицу Тельмана, рассчитывая на удачу. Не доходя одного дома, остановился в знакомом кафе, снова поговорил с Кириллом.

Но на этот раз дверь мне никто не открыл. Книгу я оставил соседям Игната Элефтеровича.

На обратном пути вниз по улице Тельмана я вспомнил фразу Игната Элефтеровича из нашей предыдущей беседы и понял, почему судьба оказалась столь благосклонной к нему. Он проживал жизни тех, кто не дожил не только до 30-ти, а порой и до 20-ти лет. Игнат Элефтерович жил за своего брата Харлампия, арестованного днем раньше него, с которым их разлучили в день объявления приговора. Игната Элефтеровича увели раньше, и он не слышал о приговоре Харлампию. С тех пор он ничего не знал о брате, в честь которого назвал сына, родившегося после возвращения из лагеря.

И.Э.Димитриади у портрета жены. Автор фото - корреспондент газеты "30 октября" Иван ДЖУХА.За 3 месяца до этого в Центральном архиве ФСБ в Москве удалось найти протокол № 101 комиссии НКВД СССР и прокурора СССР от 31 марта 1938 г. с именами 28 греков Краснодарского края. 26 из них были приговорены к расстрелу, 1 дело возвращено на доследование, одного приговорили к 10 годам лагерей. Среди расстрелянных значился и Харлампий Элефтерович Димитриади. А единственный, кому выпала лотерея жизни в том протоколе, был двадцатитрехлетний столяр железнодорожной станции Туапсе Игнат Элефтерович Димитриади. 

Димитриади Игнат Элефтерович родился 28 марта 1914 г. в Туапсе. Работал столяром на железнодорожной станции Туапсе. Был арестован 11 января 1938 г. вместе с родным братом Харлампием. Особым совещанием при НКВД СССР и прокуроре Союза ССР осужден к 10 годам лагерей. Харлампий тем же протоколом приговорен к расстрелу.

И. Димитриади отбывал срок в Воркутлаге. Освободился из лагеря летом 1947 г. Остался работать в Воркуте, так как, будучи гражданином Греции, не имел права выехать к прежнему месту жительства. Уехал из Воркуты в 1954 г., сразу после получения советского подданства. Живет в г. Геленджике Краснодарского края.

…Мы жили в Греческой Щели, на Майкопском шоссе, на 3-м километре. Меня и моего брата Харлампия (он на семь лет старше меня) забрали в 1938 году, 11 января. На 3-м километре было 102 греческих двора. Всех греков забрали под «чистую».

…Я работал столяром на железнодорожной станции Туапсе. Как-то мне дали задание сделать витрину для «Комсомольской правды». Было два часа дня, я стоял у верстака, когда заходит офицер в милицейской форме. Я уже чувствовал, что пришли за мной. Ребята бросили работу и следили.

– Что ты делаешь?

– Вот, делаю стенд.

– Пойдем в красный уголок, там начальник задаст тебе пару вопросов.

Я стал собирать инструменты. Он говорит:

– Не надо.

– Да нет, – говорю, – надо собрать.

Я инструменты – в шкаф, он их – из шкафа. Я – в шкаф, он – из шкафа…

Приходим в красный уголок. В дверях стоит часовой. А в красном уголке уже сидят три грека, их тоже прямо с работы взяли. А брата моего – он работал каменщиком – взяли дома, ночью. Ребята увидели меня и говорят:

– Нас уже четверо, давай в домино играть!

 …Я сидел в 5-й камере, в железнодорожном НКВД. Ночью вызвали меня. Я подумал: отпускают. Стал одеваться. Мне говорят: «Не одевайся, тут рядом». Приводят меня в 8-й кабинет. Там сидят следователь и мой брат. Следователь показывает на брата и спрашивает меня:

– Ты его знаешь?

– Как не знаю, это мой брат.

– Вот возьми.

Подает мне мешок. В мешке были кружка, ложечка, пальто демисезонное, одеяло байковое, кусок хлеба с салом. Когда брата забирали, сделали обыск, отобрали паспорт. А мать с братом передала мне вещи. Они не возражали.

Вернулся в камеру и говорю:

– Давайте покушаем.

Когда сидели, нам не разрешали покупать ничего в ларьке…

С нами сидел Богуш, начальник связи на железной дороге. Он все время сидел на столе и курил. За решеткой хранились его пайки хлеба. Но он ничего не ел. Только курил. Вокруг него валялось полно окурков. Мы рассуждали о том, что будет с нами. Богуш говорит:

– Вы что, не знаете, куда вы попали?!

…В камере нас было 6 человек. Легли спать. Утром, когда проснулись, наша камера была битком набита: греки, русские, поляки – кого только не было! Спали прямо на полу. Продержали нас в КПЗ девять дней. Между прочим, это здание строили греки: мой брат, его шурин, я, много других греков. Я окна и двери делал.

Никого за это время не пускали к нам. Один раз, на второй день, вызвали меня на допрос. Сидит незнакомый следователь.

Он все пытал: кто я по национальности, какое у меня подданство, забрали ли мои документы при аресте. Потом спросил:

– А как ты получил греческий паспорт? Ездил в Москву?

– Нет, – говорю.

– Не может быть, чтобы, работая на железной дороге, ты не пользовался билетом до Москвы.

– Нет, – говорю, – можете проверить: просто пересылал паспорт по почте.

– Можешь идти…

Я пошел обратно. Понял потом: это было мое следствие. Оно длилось 10 минут. 

Так мы сидели девять дней. Потом нас, нас погрузили в пульманский вагон, 96 человек. Среди нас были и женщины. Я посмотрел в окно вагона. Думаю: ну, наверное, в последний раз. Поехали. Мы с братом попали в один вагон.

Приезжаем в Армавир. Вылезли из вагона, построились. Нас уже ждал армавирский тюремный конвой, двое с оружием. Говорят:

– Пошли!

А наш конвой (который привез нас) говорит:

– Вы что, два человека, поведете сто человек?!

– А куда они денутся!

– Нет, – говорит наш конвой. И тоже пошел.

В армавирской тюрьме было очень тяжело. Я уже считал себя мертвецом. Цинга замучила. Передач не было. Ничего не разрешали: ни посылок, ни писем. Кормили очень плохо. В основном ржавой камсой. Вместе с сечкой. Она не проходила. Я кушать не мог, уже не мог ходить. Потерял много зубов. Все в армавирской тюрьме были больные. Умирали очень многие. Потом прибыла комиссия из Москвы.

После комиссии разрешили передачи и свидания. А я уже ходить не мог. Как я выжил? Молодой был, 24 года…

Приходили наши жены – брата жена и моя. Они как-то узнали, что мы находимся в армавирской тюрьме. Могли передать только чеснок и табак. Больше ничего не принимали.

Перед тем как ко мне на свидание приехала моя жена Елизавета, нам выдали конверты и велели написать коротко: жив-здоров и что нужно. Дней через 5–6 пришла посылка. Мне говорят: «Тебе посылка». А я не мог ходить. Меня за посылкой повели сокамерники. В посылке были яблоки, чеснок. Я стал поправляться.

Жена на свидании сказала мне, что их выгоняют из дома. У нас было хозяйство, корова. Только что родилась дочка. (Сейчас она в Греции.) Жене с дочкой предложили уехать в Казахстан. Жена продала корову, а дом был записан на меня. Нужна была доверенность. Я обратился к тюремному начальству. Они говорят: «Мы не можем дать такую доверенность. Она должна быть нотариально заверенная. Пусть жена обратится в суд, если он разрешит, то продаст, а если нет, то дом перейдет в коммунальное хозяйство».

Жена поехала в посольство Греции в Москву. Она и мать тоже были греческо-подданными. В посольстве сказали, что дадут визу и отправят в Грецию. Через неделю Елизавета снова приехала ко мне и сообщила, что сдала дом в аренду до моего возвращения какой-то женщине за 500 рублей. Говорит мне: «Я тебе принесу эти деньги, а мы уедем в Грецию». Это было наше последнее свидание.

…Армавирская тюрьма – старая. Говорят, еще Екатерина ее строила. В тюрьме я пробыл полтора года. С братом вновь увиделся только 3 апреля 1939 года. В тот день нас, всех греков, выгнали во двор тюрьмы. Сначала вызывали по фамилиям. А фамилии греческие трудные для произношения, все время путались. И объявили: все иностранно-подданные, нацмены с вещами – на выход! Вот тогда я и встретился с братом. Приговор мне объявили такой: 10 лет лагерей.

Собрали этап, сорок человек. Но брата вызвали, а меня – нет. Нас осталось три человека – два грека и один поляк. А до этого было 62 грека.

Брат через решетку спрашивает:

– А почему брата не вызвали?

– Проверим, потом отправим.

Куда увезли брата, не знаю… Был потом разговор, что их отправили в Мурманскую область. Говорили, что где-то там строили что-то для подводных лодок. Они все были каменщики. Оттуда никто живой не вышел, но это разговоры. Я писал, когда освободился, но ответа не было. И жена его – она тоже в Грецию уехала – писала. На мой запрос из Москвы прислали реабилитацию. Но я-то спрашивал, где он похоронен…

…Увели нас, кого не вызвали, в камеру. Через два дня: «Димитриади! С вещами!» Кто-то говорит: «Ну, тебя домой, освобождают». К этому времени я уже накопил табаку мешок, сухарей. Я хотел его оставить. А ребята говорят: «Не оставляй. Вон видишь река. Если идешь домой, то брось пустой мешок в реку. Мы будем знать, что ты ушел домой».

Посадили нас в старый пассажирский вагон. Нас из вагона не выпускают. Слышим, вагон прицепили. Поезд тронулся.

Нас было четверо заключенных и двенадцать конвоиров. Куда едем, не знаем. Думали: либо на расстрел, либо в Москву, в Бутырку.

…Едем. Все светло и светло. Это было в июне. Слышим, конвоир говорит: «Вологду проехали». Едем дальше. Наконец, приехали в Архангельск. Конвой не знает, куда идти дальше. По улице идет старуха. Спрашивают:

– Бабушка, сколько времени?

– Сынок, два часа ночи.

– А как попасть на пересылку?

– Идите туда, потом повернете, потом прямо идите, идите и попадете прямо в пересылку…

В пересылке первая зона была женская, вторая зона – политическая, а в третьей зоне, огороженной, – всякий сброд, уголовники. В женской и политической зонах было спокойно. А там – постоянно стрельба, драки, убийства. Мы, наверное, дней двадцать провели в Архангельске. Потом была комиссия: собирали, отбирали куда-то. Один парень мне говорит: «Если тебя спросят: здоров или нет? – отвечай: здоров. Если останетесь здесь – пропадете, попадете в Воркуту – там выживете». Парень этот освободился с Беломорканала. Освободился и вскоре его опять забрали. Он был опытный… Но я не понял, почему он так сказал про Воркуту.

Потом нас отправили по Печоре на барже. Ехали хорошо: мой друг, грек из Туапсе, стал поваром на барже. Плыли месяц. Сначала – вверх по Печоре до Усть-Усы. В Усть-Усе мы вышли, и по узкоколейке (железной дороги еще не было) повезли в Воркуту. Недалеко, 60 километров.

В Воркуту нас привезли 1 августа 1939 года. Построили. Стали отбирать: ты выходи, ты выходи… Смотрю, что такое: отбирают одних урок. Я удивляюсь: как они их распознали! А нас повели в барак, в палатку.

Стенки в бараке были досками оббиты, внутри – двойные сплошные нары. Подушки, матрацы набиты были соломой. Ботинки, валенки давали зимой, шапку, бушлат. Нас в этом бараке набралось человек 70–80. Не только политические, но и воры.

Поначалу зоны у нас не было. Ходили свободно на работу. На вахте говорили: иди туда, или туда. Уже в конце 1940 года не знаю, что случилось, начали огораживать нас колючей проволокой. Стали водить на работу под конвоем. В 1942 году, когда захватили Донбасс, остались только шахты воркутинские.

Иной раз мы работали с каторжниками. Я сам как-то едва не попал в каторжный лагерь. Мы курили, и нас застали за этим занятием… А еще я не выполнял норму. У меня с детства одна рука короче другой. Сначала мне давали скидку, потом перестали.

Нас собрал десятник. (Я его называл «Калинин», борода у него такая же была, как у Калинина.) Собрал «Калинин» нас человек десять и говорит:

 – Будем строить бараки. – А мне говорит: – Возьми топор, ножовку, будешь делать колышки, разбивку будем делать.

А других направили дергать мох с земли.

Как-то «Калинин» спрашивает меня:

– Ты можешь что-нибудь по столярному делу сделать?

Отвечаю:

– Я все могу.

С этого времени меня он стал кормить как десятников. А вообще было так: норму выполнишь – килограмм хлеба, и первый котел. Это – суп из брюквы, то есть баланда, гречневая каша…

В бараке был кипяток, давали сахар. Пайку давали утром. Когда входили в столовую заставляли пить хвойный экстракт. Я мало пил, я же там работал, меня кормили особо. Через некоторое время начальник посылает меня в аптеку, там надо было что-то сделать. Пришел я в аптеку, аптекарь мне говорит:

– Надо сделать такую полку, чтобы десятилитровый баллон выдержала, а внизу – бутылку с делениями.

Я сделал, аптекарь мне налил бутылку рыбьего жира. Я ее принес в барак, отдал грекам. Их в нашем бараке было четыре человека: Псомиади из Новороссийска, у другого, кажется, фамилия была Григориади, других не помню… Один был сухумский… А всего греков в нашем лагере я знал человек пятнадцать.

Сам я рыбий жир не мог потреблять. Когда я заболел цингой, то продолжал ходить на работу. Потом пошел к врачу, он написал мне направление в стационар. Там начали меня поить рыбьим жиром. Врач был узбек. Главврач был еврей, тоже зэк. Он сует мне рыбий жир. Я говорю ему:

– Не могу!

– Пей! Надо, – я выпил и сразу меня вырвало.

А вот письма мне некому было писать. Жена Елизавета уехала в Грецию где-то в августе или в сентябре тридцать восьмого года. С дочкой Катериной, поселились в Афинах.

…Потом я работал мастером на мебельной фабрике. Я продвинулся далеко, это все моя специальность спасла меня. Общие работы – на холоде, на морозе. А я все-таки в тепле. Мне дали пропуск, мог ходить за зону без конвоя. Потому что я делал мебель для начальства. Это было уже после 1943 года. А до 1943 года в Воркуте не было вольнонаемных.

…За хорошую работу мне сократили срок на полгода. Я оставался при греческом гражданстве. Как иностранец я каждый месяц должен был ходить отмечаться в комендатуре. Дальше семафора я не имел права ходить. Если поймают – обратно в лагерь.

А месяца за два, за три до освобождения начальник спросил меня:

– Хочешь остаться здесь? Тебе же некуда ехать…

Я хотел сказать, что хочу в Грецию, но я уже этого слова боялся… Дочь потом упрекнула меня, что я не приехал.

Что я мог сделать? Я освободился: ни копейки денег, ни куска хлеба – кругом карточная система. Куда мне деваться? Говорю:

– Везите меня обратно в лагерь, там хоть накормят.

Меня приняли на мебельную фабрику. И еще я написал заявление на советское подданство. Для этого пришлось собрать три подписи, под поручительство. Как в партию вступать. Парторг не хочет, мастер тоже отказался. Нашел я знакомого экспедитора. Ваня звали его. Он сразу подписал. Я говорю:

– Надо еще двоих.

Ваня мне говорит:

– Ты вот что: купи бутылку, вечером я приведу двоих.

Я купил, они пришли, поставили еще две подписи.

Принес заявление в милицию. Там посмотрели и говорят:

– Ошибка. Вместо «Димитриади» написано «Димитрияди».

Исправил, отправил. Но ответа нет и нет. Тут умер Сталин. Ворошилов стал председателем Верховного совета. Все стали ждать изменений в своей судьбе.

Через два месяца пришел в милицию отмечаться. У меня отобрали мою книжку и разорвали ее. Подают мне: «Постановлением ПВС СССР принят в советское гражданство…»

Пошел я в паспортный стол с этим постановлением, и мне выдали советский паспорт. Я думал, поставят мне «минус 50» (то есть перечень 50 городов, в которых мне запрещено проживать), а они вручают и говорят:

– Поздравляем!

– А с чем поздравляете?

– Можешь ехать, куда хочешь!

Я выскочил оттуда. А куда ехать? Остался я в Воркуте вольнонаемным.

…О своих я по-прежнему ничего не знал. Думал, что все пропали. Я в Воркуте женился. Туда привезли одну гречанку Лиду Георгиеву. Ее посадили за спекуляцию. Она была из Геленджика. Когда она освободилась в 1948 году, мы сошлись и стали жить вместе.

16 лет я провел в Воркуте. 16 лет пурги, три километра в одну сторону, три в другую. Полярных не платили. А мастером на мебельной фабрике получал 900 рублей.

Мы с Лидой решили ехать в Геленджик. У Лидиной сестры муж был председателем колхоза в Прасковеевке. Говорят, что в 1937 году многих посадил. Собрали немного денег на дорогу и поехали. Это было в 1954 году.

Приехали. Лида говорит:

– Сейчас нас Николай встретит.

Но никого не было. Через некоторое время подъехала грузовая машина:

– Кто в Геленджик?

Заплатили по 15 рублей, приехали в Геленджик. Брат Лидин сидит в комнате, трясется. Лида спрашивает:

– Почему не встретил, Николай?

– Ты знаешь, такое дело…

В общем, стал юлить. Еще когда я писал из Воркуты, сообщал, что приедем, он ответил:

– Не торопитесь, подготовьте правильно документы…

Я сразу понял, что он испугался.

…Лида умерла в 1964 году. Детей у нас не было. 16 лет мы прожили с ней. После нее я женился на Марии Савельевой, гречанке. Она была моложе меня на 16 лет. Прожили мы 10 лет, и она умерла. Оставила мне сына, мы назвали его Харлампием. В честь моего брата.  

СПРАВКА: Греческая операция НКВД 1937–1938 гг. 

Аресты греков по политическим мотивам проводились постоянно, начиная с первых лет советской власти. Своего пика они достигли в 1937–1938 гг. В рамках Большого террора в СССР арестовали примерно 15–17 тысяч греков, из которых около 90% были расстреляны.

Старт греческой операции дала директива НКВД СССР № 50215 от 11 декабря 1937 г., подписанная наркомом внутренних дел СССР Н.Ежовым. Директива определяла сроки проведения греческой операции, категории подлежащих аресту и спектр обвинений.

Преамбула директивы № 50215 гласила: «Материалами следствия устанавливается, что греческая разведка ведет активную шпионско-диверсионную и повстанческую работу в СССР, выполняя задания английской, германской и японской разведок…». Приказывалось с 15 декабря 1937 г. одновременно во всех республиках, краях и областях провести «аресты всех греков, подозреваемых в шпионской, диверсионной, антисоветской националистической работе».

Массовые аресты начались в ночь с 14 на 15 декабря 1937 г. Последние аресты отмечены в июне 1938 г. Всем арестованным предъявили обвинения либо в контрреволюционной деятельности, либо в участии в заговоре с целью свержения советской власти, либо в шпионаже.

Приговоры к высшей мере наказания оформлялись заочно в Москве решением комиссии НКВД СССР и прокурора Союза ССР («верховной двойкой», состоявшей из Н.Ежова и А.Вышинского). Известно 133 протокола по «греческой линии».

Расстрелы греков начались в середине января 1938 г. Как правило, они проводились непосредственно во внутренних тюрьмах управлений НКВД. Наиболее массовые расстрелы проводились в Донецке, Мариуполе, Краснодаре, Одессе, Симферополе.

 Свыше 90% «изъятых» составляли мужчины в возрасте от 20 до 55 лет. Подавляющая часть репрессированных была сельскими жителями, как правило, малограмотными. Это были рядовые колхозники и рабочие, весьма далекие от какой бы то ни было политики. Получившие по приговору Особого совещания при НКВД и прокуроре Союза ССР «вторую категорию» направлялись в распоряжение Главного управления лагерей (ГУЛАГ) НКВД СССР. В 95–97% случаев срок наказания составлял 10 лет, в остальных – 8. Крайне редкими были сроки в 5 лет и 3 года.

Данные «Греческого мартиролога» по полным спискам греков, осужденных комиссией НКВД и прокуратурой СССР.

Автор: Иван ДЖУХА, руководитель проекта «Греческий мартиролог», Геленджик источник: Газета "30 октября". 2014. N 119. С. 6-7.

Гласность помогает решить проблемы. Отправь сообщение, фото и видео на «Кавказский узел» через мессенджеры
Фото и видео для публикации нужно присылать именно через Telegram, выбирая при этом функцию «Отправить файл» вместо «Отправить фото» или «Отправить видео». Каналы Telegram более безопасны для передачи информации, чем обычные SMS. Кнопки работают при установленных приложении Telegram. Номер для Телеграм +49 1577 2317856.
Лента новостей
ДАННОЕ СООБЩЕНИЕ (МАТЕРИАЛ) СОЗДАНО И (ИЛИ) РАСПРОСТРАНЕНО ИНОСТРАННЫМ СРЕДСТВОМ МАССОВОЙ ИНФОРМАЦИИ, ВЫПОЛНЯЮЩИМ ФУНКЦИИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА, И (ИЛИ) РОССИЙСКИМ ЮРИДИЧЕСКИМ ЛИЦОМ, ВЫПОЛНЯЮЩИМ ФУНКЦИИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА.

16 августа 2022, 04:37

16 августа 2022, 03:38

16 августа 2022, 02:39

16 августа 2022, 01:39

16 августа 2022, 00:40

  • Азербайджанский активист арестован после возвращения из Германии

    Активист Анар Алиев, приехавший из Германии навестить своего больного отца, арестован в Азербайджане по обвинению в незаконном обороте наркотиков в крупном размере, а его супруге запретили выезд из страны. Она сообщила, что Анар дал признательные показания под давлением. Дело Алиева схоже с делами высланных из Германии политэмигрантов, отметили правозащитники.

«Сафари по-сирийски» - рассказ бывшего боевика
«Сафари по-сирийски» — рассказ бывшего боевика. Полный текст интервью
Архив новостей