29 октября 2002, 17:31

Анна Политковская. Цена разговоров

Все главное лично для моей роли в этой драме началось 25-го днем - около двух. В 11.30 я впервые поговорила с теми, кто захватил заложников, по мобильному телефону - и они согласились встретиться. В 13.30 прибыла в штаб по проведению операции. Еще около получаса ушло на согласования: кто-то неизвестный за хлопающими дверьми что-то решал.

Наконец подвели к черте у кордона из грузовиков. Сказали: "Иди попробуй. Может, удастся?". Со мной пошел доктор Рошаль. Протопали до дверей, не помню как: страшно. Очень.

И вот мы входим в здание. Мы кричим: "Эй! Кто-нибудь!"

В ответ - тишина. Такое ощущение, что во всем этом здании - ни души.

Я кричу: "Я - Политковская! Я - Политковская!". И медленно поднимаюсь по правой лестнице - доктор говорит, что знает, куда идти. В фойе второго этажа опять тишина, темнота и холодно. Ни души. Кричу опять: "Я - Политковская!". Наконец от бывшей барной стойки отделяется человек.

На лице - неплотная черная маска, черты лица вполне различимы. По отношению ко мне он не агрессивен, доктор же вызывает в нем неприятие. Почему? Я не понимаю. Но на всякий случай стараюсь гасить заполыхавшие было эмоции. "Что, доктор, карьеру делаешь?" - талдычит "маска". А доктору-то - 70 лет, и он академик, и он уже так много важного сделал в жизни, что ни о какой карьере ему думать нет смысла, - она уже давно сделана.

Я об этом и говорю. Начинается легкая перепалка. Понятно, что надо "сбить градус", иначе... В общем, ясно, что может быть иначе.

"Легкая маска" отходит в глубь затемненного фойе и продолжает бубнить: "Ты почему, доктор, говорил, что лечил чеченских детей?". Какие-то еще неприятные окрики, но довольно невнятно, и поэтому передаю смысл: ты, доктор, выделяешь чеченских детей, значит, чеченские дети не такие, как остальные; мы, чеченцы, что - не люди?"

Известная песня. Вмешиваюсь, но не потому, что надо вмешаться, а просто терпеть больше нельзя. Говорю: "Все люди одинаковы. У них одна кожа, одни кости, одна кровь".

Неожиданно эта не слишком оригинальная мысль действует примирительно. Я прошу разрешения сесть на единственный стул посреди фойе, метрах в пяти от барной стойки, потому что ноги ватные.

Разрешают сразу. Подошвы туфель скользят по какой-то раздавленной на полу красной гадости. Осторожно всматриваюсь в этот жуткий низ, потому что очень боюсь показаться слишком любопытной, но еще сильнее боюсь встать ногой в застывшую кровь. Но, слава богу, это какая-то бывшая сладость. Может, фруктовое мороженое. Дрожь чуть отступает, раз не кровь.

Ждем минут двадцать - это послали "за старшим". Пока он все никак не идет, сверху, с балкона, то и дело свешиваются головы в масках. Одни маски - полные, закрывающие лица так, что невозможно определить черты лица. Другие - легкие, как у первого, стоявшего за стойкой.

- Это ты была в Хотунях? - спрашивают головы.

- Я.

"Головы" довольны. И эти Хотуни (село в Веденском районе), получается, как мой пропуск сюда: была - значит, можно поговорить.

- А вы откуда? - задаю вопрос тому, кто за стойкой.

-Я - из Товзени, - отвечает. - Тут много из Товзени и вообще из Веденского района. Следует непонятное месиво творящейся трагедии: одни "маски" приходят, другие уходят - уплывающее в никуда время сжимает сердце дурацкими предчувствиями... А "старшего" все нет. Может, нас сейчас просто расстреляют?

Наконец выходит человек в камуфляже и с полностью закрытым лицом, коренастый, нехудой и с точно такой же выправкой, как у наших офицеров-спецназовцев, обращающих серьезное внимание на физподготовку. Говорит: "За мной?" Ноги совсем подкашиваются, но бреду. Оказывается, это и есть "старший".

Мы оказываемся в грязной бытовке при разгромленном буфете. Сзади - кран с водой. Кто-то ходит за спиной, я поворачиваюсь; понимаю, что это выглядит нервно, но... Куда деваться? Можно подумать, у меня есть опыт общения с террористами в экстремальных условиях... Возвращает к холодному рассудку сам "старший":

- Не смотреть назад! Со мной разговариваете, на меня и смотрите.

- Кто вы? Как вас называть? - спрашиваю, не слишком надеясь на ответ.

- Бакар. Абубакар.

Маску он уже поднял на лоб. Лицо - открытое, скуластое, тоже очень милитаризованно-типичное. На коленях автомат. Лишь в самом конце разговора он положит его за спину и даже извинится: "Я так привык к нему, что уже не чувствую. И сплю с ним, и ем с ним, всегда с ним". Да и без этих объяснений уже все вижу: он из поколения тех чеченцев, которые воюют всю свою жизнь.

- Сколько вам лет?

- 29.

- Воевал в обе войны?

- Да.

- В Грузии отсиживался?

- Нет. Я из Чечни не уходил.

Есть такое поколение современных чеченцев: Бакар - из тех, кто десять последних лет не знал ничего, кроме автомата и леса, а до этого только и окончил, что школу, и так, постепенно, жизнь в лесу для них стала единственной, какая вообще возможна. Судьба без вариантов.

- Поговорим о делах?

-Ладно.

"Сначала - о детях старшего возраста. Надо отпускать, они дети". - Об этом первым делом попросил с "ними" разговаривать Сергей Ястржембский, помощник президента России.

- Дети? Тут детей нет. Вы забираете наших на зачистках с 12 лет, мы будем держать ваших.

- Чтобы отомстить?

- Чтобы вы почувствовали, как это.

Я буду возвращаться к детям еще много раз - с просьбами хотя бы сделать для них послабления. Например, разрешить принести еду. Но ответы будут категоричные:

- Нашим не дают есть на зачистках, пусть ваши тоже терпят.

В моем списке - пять пунктов просьб: пища для заложников, предметы личной гигиены для женщин, вода, одеяла. Забегая вперед: удастся договориться только о воде и соках. В том смысле, что я буду их носить, кричать снизу, что принесла, и тогда меня будут пускать.

- Я смогу прийти несколько раз? Я не смогу принести много за один раз... Людей очень много. Может, разрешите, чтобы со мной был кто-то из мужчин?

- Хорошо.

- Можно, тоже наш журналист?

- Да. И еще кто-нибудь из Красного Креста.

- Спасибо.

Начинаю спрашивать: чего они хотят? Но политически Бакар сильно "плавает". Он - "просто воин", и больше ничего. Он объясняет, зачем ему все это и почему, длинно и нечетко, и из этого можно выделить четыре пункта. Первый: Путин должен "сказать слово" - объявить об окончании войны. Второй: в течение суток продемонстрировать, что слова не пустые, - например, из одного района вывести войска.

- Из какого района? Из вашего? Веденского?

- Ты что - ГРУшница? Допрашиваешь, как ГРУшница. Все, уходи!

Уходить, понимаю, нельзя, хотя очень-очень хочется. Поэтому я слышу, как я почти оправдываюсь, - дура, конечно:

- Поймите, надо же знать, чего вы хотите. Причем точно знать. Иначе... - Я то и дело спотыкаюсь о самое себя. Мой мозг трудится над непосильной проблемой, как максимально облегчить участь заложников, раз уж они согласились говорить со мной, но и достоинство не потерять, - и пробуксовывает, увы. Чаще я не знаю, что говорить дальше, и лепечу какие-то глупости, только бы Бакар не сказал: "Все!" - и я бы ушла ни с чем, не выторговав ничего...

Так подходим к третьему пункту "их" плана. Тут как раз Бакару на мобильный звонит Борис Немцов. Этот аппарат боевики изъяли у одного из заложников, музыканта "Норд-Оста", и теперь ведут по нему все свои разговоры. На этот же мобильный после Немцова Бакару позвонят "из дома" - из Веденского района Чечни.

Бакар, разговаривая с Немцовым, начинает сильно нервничать. Позже он станет мне говорить, что Немцов, мол, его водит за нос, вот сказал накануне, что война в Чечне может прекратиться, а зачистки сегодня, 25 октября, возобновились... И тогда я спрашиваю:

- А кому вы поверите? Слову кого с подтверждениями о выводе войск вы доверяете?

Оказывается, лорду Джадду.

И переходим к "их" третьему пункту. Он прост: если будут выполнены первые два, заложников они отпустят.

- А сами?

- Останемся воевать. Примем бой и умрем в бою.

- А вы, собственно, кто такие есть? - сказала и испугалась: "Господи, я что-то осмелела!?"

- Разведывательно-диверсионный батальон.

- Весь тут?

- Нет. Только часть. У нас был отбор для этой операции. Взяли лучших. Так что умрем мы - все равно будет кому продолжить наше дело.

- Подчиняетесь Масхадову?

Вижу замешательство и снова - крайнее недовольство. Сбивчивые объяснения можно свести к формуле: "Да, Масхадов . наш президент, но мы воюем сами по себе".

Собственно, это подтверждение самых плохих опасений: отряд - из тех, кто сами по себе в Чечне. У них - своя автономная война, и она предельно радикальна. И плевать по большому счету они хотят на Масхадова - за то, что он не радикален. Я продолжаю:

- Но вы ведь знаете, мирные переговоры ведут Ильяс Ахмадов в Америке, Ахмед Закаев в Европе - представители Масхадова. Быть может, вы с ними свяжетесь сейчас? Или давайте я наберу их. Дело у вас одно.

- Зачем это? Они нас не устраивают. Они ведут эти переговоры медленно, потому что над ними не капает, а мы в лесах умираем. Они нам надоели.

Больше пунктов в "их" плане нет. Бакар добавляет от себя много сильных фраз: "Полтора года люди просились, чтобы стать камикадзе и сюда прийти", "Мы пришли умирать". Собственно, я и не сомневаюсь, что тут обреченные и готовые умереть, унося с собой столько жизней, сколько сами и захотят.

Звонит мобильный, Бакар слушает, начинает покрикивать и шуметь:"Не звоните сюда больше никогда. Это офис. Вы мешаете моему бизнесу".

- Можно поговорить с заложниками?

- Нельзя. Нет. - Но через пять минут -"брату" , сидящему у меня почти за спиной: - Приведи, ладно.

Тот выводит из зала перепуганную красивую девушку Машу. Она ничего не может сказать от ужаса и слабости - заложники ничего не ели.

Бакар раздражен ее лепетанием и велит ее увести: "Давай другую, постарше"'. Пока "брат" ходит в зал и обратно, Бакар объясняет, какие они тут благородные. Мол, вот сколько тут красивых девушек в их власти - а Маша действительно очень красивая, - но только желания у них нет, все силы отданы борьбе за освобождение своей земли. Я так понимаю его слова, что я еще и должна быть ему благодарна, что Машу они не изнасиловали.

Чуть-чуть говорим о морали и нравственности, если так можно выразиться.

- Не поверите, но морально мы чувствуем себя тут лучше, чем за все три года войны. Мы наконец делаем дело. Мы - в своей тарелке тут. Нам лучше, чем когда-либо. Нам будет хорошо умереть. То, что мы приняли участие в истории, - большая честь. Не верите? Вижу, что не верите.

А я очень даже верю. Уже год, как эти разговоры идут в военно-чеченской среде. На фоне бездействия виртуального Масхадова многие боевые отряды просидели всю зиму в лесу и дошли до ручки: и выйти нельзя, и воевать не получается, надо что-то предпринимать, а приказа от главнокомандующего нет... По мере роста этих настроений отряды или распадались, или радикализировались, параллельно фактически начиная самостийную войну, где Масхадов - никакой не авторитет.

"Брат" приводит еще одну красивую девушку в стадии крайнего нервного истощения.

- Я - Анна Андриянова, корреспондент "Московской правды". Вы, там, поймите: мы уже приготовились умирать. Мы поняли: страна нас бросила. Мы - новый "Курск". Если хотите спасти нас, выходите на улицы. Если пол-Москвы Путина попросит, мы выживем. Нам тут ясно: если мы сегодня здесь умрем, завтра в Чечне начнется новая мясорубка, и это потом опять придет сюда, к новым жертвам.

Аня говорит, не останавливаясь. Бакар нервничает, но Аня этого не чувствует. Опять очень страшно, что Бакар начнет демонстрировать силу.

Наконец Аню уводят. И мы договариваемся, что я сейчас займусь тем, что буду носить в здание воду. Бакар неожиданно добавляет от себя: "И соки можете принести?"

- Для вас?

- Нет, мы умирать готовимся, мы ничего не пьем, не едим. Для них.

- А может, еды? Хотя бы детям.

- Нет. Наши голодают, вот пусть и ваши будут голодать.

Выхожу на улицу. Доктор Рошаль, оказывается, уже ушел. Начинает лить дождь. Черт, как некстати. Думаю: "Вот, зонта нет, я похожа на мокрую курицу", - действительно, надо же о чем-то думать.

Собираем деньги по карманам и кошелькам, у кого что есть, - те, кто стоит поблизости. Журналисты сбрасываются первыми, еще - пожарники. Кто-то бежит в ближайший магазин за соками. Оказывается, что никаких соков "от имени государства" под рукой у представителей государства на сей момент нет. Это странно, но размышлять некогда. Есть лишь одно понимание: скорее! Скорее! Пока "те" не запретили! Пока "те" позволили!

Появляется сок. Мы с Романом Шлейновым (коллегой, завотделом "Новой газеты") берем по две упаковки в руки и пытаемся идти. Справа - офицер МВД, слева - офицер ФСБ. Они ссорятся. У того, что из МВД, - приказ, чтобы мы шли, раз это помощь заложникам и возможность контактировать с бандитами как можно дольше. У того, что из ФСБ, - приказ не пускать.

Они переругиваются. Льет дождь, стоим, как дураки, посреди всех снайперов и ждем, как мне кажется, когда кто-то начнет стрелять. Наконец ФСБ дает "добро": "Идите".

Потом - еще ходка и еще. Уже темно. Бандиты сказали: "Дотемна успевай". Но пока подвозили соки "от лица государства" - следующую порцию, - прошло преступно много времени.

На третьей ходке нам навстречу выпустили группу мужчин-заложников. Я боюсь сказать даже слово, чтобы не началась стрельба. Просто: "'Здравствуйте". Они отвечают. Их спускают гуськом. Мимо идет молодой парень в черном концертном костюме и белой рубашке. Наверное, артист оркестра. Он коротко шепчет: "Нам сказали, нас начнут убивать в десять вечера. Передайте".

В следующую ходку я просто молча киваю ему, встретившись глазами: мол, сказала, кому надо. Это заложников опять сводят по ступенькам нам навстречу. Образцово-показательно сводят. Взяв свой груз - упаковки с соками, "мой артист" шепчет на обратном пути: "Понял".

Бандиты вдруг начинают сильно нервничать. Покрикивают, похаживают. Сверху кричит заложник: "Принесите дезинфицирующие средства. Очень нужно. Мы же просили". Его прогоняют. Я прошу разрешения принести эти средства в следующей ходке, но следует уже полный на все отказ.

- Ну хотя бы еды? Чуть-чуть? Детям? Пожалуйста...

- Мы подыхаем с голоду, вот и они пусть подыхают с голоду. Уходите.

Этот день в истории заканчивался. Дальше был штурм. А я теперь все думаю: все ли мы сделали, чтобы помочь избежать жертв? Большая ли это "победа"' - 67 жертв (до больниц)? И была ли лично я кому-то нужна со своими соками и попытками на краю пропасти?

Мой ответ: нужна. Но сделали мы не все.

Потому что очень многое у нас впереди, несмотря на то, что слишком многое у нас позади. Трагедия "Норд-Оста", родившаяся не на пустом месте, - не конец. Теперь мы будем жить в вечном страхе, провожая из дома детей и стариков. Встретимся ли еще? Именно так, как жили все последние годы люди в Чечне.

У нас всего два варианта.

Первый: мы наконец осознаем, что чем больше чрезмерной силы там, чем больше крови, жертв, похищенных и униженных, тем больше тех, кто хочет за это мстить, несмотря ни на что и вопреки всему. Тем больше новых рекрутов в среду желающих умереть в отмщении.

А так как эта война будет проходить не на поле боя, а рядом с нами и с участием людей, которые не имеют к этому никакого отношения, - всех нас с вами, то это значит: мы обречены на новый "Норд-Ост", на то, что нигде никто не будет себя чувствовать в безопасности - как выходя на улицу, так и сидя в собственной квартире. Человек, загнанный в угол, будет придумывать все более и более хитроумные способы отомстить.

Второй вариант - трудный, напряженный, но хотя бы с направлением к улучшению: надо начинать разговаривать с тем, кто держится на последнем волоске своей власти, - с Масхадовым. Иначе мы обречены только на переговоры, подобные "норд-остовским", по лекалам безнадежности. Когда на кону - жизни безвинных.

Опубликовано 28 октября 2002 г.

Автор: Анна Политковская, обозреватель "Новой газеты"; источник: "Новая газета" (Москва)

Знаешь больше? Не молчи!
Lt feedback banner
Лента новостей

19 января 2017, 01:58

19 января 2017, 00:59

18 января 2017, 23:59

18 января 2017, 23:52

18 января 2017, 23:32

  • Каладзе назвал подробности соглашения с "Газпромом" коммерческой тайной

    Огласить подробности соглашения властей Грузии с "Газпромом" о монетизации транзита газа в Армению, как того потребовала оппозиция, пока невозможно, поскольку это коммерческая тайна, заявил министр энергетики Грузии Каха Каладзе. При этом он заверил, что никакого вреда Грузии соглашение не принесет.

Архив новостей
Все SMS-новости